СТОЛЕТИЕ ТАНГО
История танго: от доков до сцены кабаре
Танго зародилось в трущобах 1880-х, едва не погибло при диктатуре и было возрождено парижским шоу — такова предыстория вечернего кабаре в Faena.
Смотреть даты Rojo Tango на GetYourGuide ↗Родившийся в конвентильо, а не в бальном зале
Самый достоверный из известных рассказов о происхождении танго относит его к 1880–1890-м годам — и местом его рождения были отнюдь не великосветские салоны, а переполненные иммигрантские доходные дома — конвентильо — и портовые бары Буэнос-Айреса и Монтевидео. Европейские иммигранты, прибывавшие огромными волнами в индустриализирующуюся Аргентину, принесли с собой фрагменты итальянских и испанских народных мелодий и плавный ритм европейских салонных танцев; афро-потомки города и испано-кубинская хабанера добавили к этому синкопированную основу. Танго родилось из этого сплава — в кварталах, далёких от богатства и лоска, среди людей, которые по большей части не могли позволить себе билет в оркестровую яму ни на одно представление. И лишь позже оно стало обретать респектабельность — и в конце концов добралось до залов вроде того, где выступает Rojo Tango, — когда европейское высшее общество, сначала парижское, а затем и элита самого Буэнос-Айреса, решило, что этот танец моден, а не предосудителен.
Немецкий язычковый инструмент становится голосом танго
Бандонеон — фирменное звучание танго и инструмент, на котором держится живой оркестр танго, — вовсе не был изобретён в Аргентине. Это разновидность концертины, созданной в Германии в середине XIX века и изначально предназначавшейся для церквей и странствующих ансамблей, которые не могли позволить себе орган. Немецкие и итальянские иммигранты и моряки привозили бандонеоны в портовые кварталы Буэнос-Айреса примерно с 1870-х годов, и местные музыканты приняли тёмный, дышащий тембр инструмента как определяющий голос танго — рядом со скрипками, фортепиано и контрабасом в стандартном составе оркестра типика. Европейский фабричный инструмент, переосмысленный музыкантами-иммигрантами в южноамериканском портовом городе, стал — лишь благодаря местному вкусу — неотделим от национального вида искусства.
Карлос Гардель и золотые десятилетия танго
Танго стало массовым явлением, а не только локальным, когда обрело голос, созвучный своим инструментам. Запись «Mi Noche Triste» певца Карлоса Гарделя 1917 года обычно считается моментом, когда танго-кансьон — песенное танго, в отличие от чисто инструментального, — пошло в гору, превратив Гарделя в первую настоящую звезду аргентинской музыки до его гибели в авиакатастрофе в 1935 году, оборвавшей карьеру. Его слава помогла вывести танго в так называемый Золотой век — примерно с 1930-х по 1950-е годы, — когда большие оркестры типика под управлением таких лидеров, как Хуан Д’Арьенцо, каждую ночь заполняли танцевальные залы Буэнос-Айреса, и танго на время стало доминирующей популярной музыкой страны, а не нишевым увлечением.
Годы диктатуры едва не поставили на нём крест.
Популярность танго пошла на спад. Рок-н-ролл с 1950-х годов увлёк молодых аргентинцев прочь из танцевальных залов, а военные диктатуры, правившие Аргентиной с перерывами вплоть до 1970-х и в годы «Грязной войны» 1976–1983 годов, нанесли куда более серьёзный урон: публичные собрания жёстко контролировались при комендантском часе, а милонги — те самые социальные танцевальные вечера, где танго по-настоящему жило, — погасли по всему городу. На протяжении почти двух десятилетий танго выживало в основном благодаря старшему поколению музыкантов и немногочисленному ядру преданных танцоров, и по большинству исторических свидетельств доподлинно неясно, насколько близко традиция подошла к полному исчезновению, а не просто к временному затишью.
Парижская сцена вернула его к жизни.
Современное возрождение танго обычно связывают с одной постановкой — «Танго Аргентино», сценическим шоу, премьера которого состоялась на Парижском осеннем фестивале в 1983 году — в тот самый год, когда пала аргентинская диктатура, — а позже оно шло и на Бродвее. Именно оно вернуло танго международной публике как серьёзное исполнительское искусство, а не как дань моде прошлого, и возобновившийся интерес из-за рубежа отозвался в самой Аргентине: в 1980–1990-х годах возродились милонги и выросло новое поколение танцоров. Композитор и бандонист Астор Пьяццолла, чьё «танго нуэво» соединило традицию с джазом и академической композицией, стал самым известным в мире танго-музыкантом той эпохи, хотя на родине пуристы принимали его новаторство медленнее.
От танцевального зала до гала-ужина
Танго с его более чем вековой историей — это скорее фон, чем главная тема такого шоу с ужином, как Rojo Tango: сам формат — профессиональные танцоры, живой оркестр, платящая публика за столиками, а не танцующая сама, — это коммерческая адаптация XX века традиции, зародившейся как социальный танец среди людей, у которых не было никакой сцены. Признание танго ЮНЕСКО в 2009 году совместно с Уругваем в качестве нематериального культурного наследия закрепило то, что уже показало парижское возрождение: танец, родившийся в портовых трущобах, стал одним из самых экспортируемых культурных продуктов Аргентины, и теперь его исполняют каждую ночь в залах — включая переоборудованную зерновую мельницу на доках Пуэрто-Мадеро, — куда его создатели 1880-х годов никогда бы не ступили.